Погружение в самое сердце Праздника «Короля птицы»
«Скорее, переодевайтесь, мы будем репетировать...» «Королевский шут», жестикулируя, как сотня нервных дьяволов, обращается к нам. В пестром наряде, увешанный колокольчиками и одетый в странный разноцветный плащ, он хватает уздечку Ноэ и привязывает её к сородичам — нескольким осликам разных размеров и мастей... «В какой вы группе?» Наше удивление и молчание вызывают у него интерес. «Вы не участвуете в празднике?»... Вообще-то, любые празднества нас только радуют, но ни ослица, ни ее спутники приглашения не получали. Позади любезного «шута» разбит настоящий лагерь бродячих артистов. Повсюду полыхают костры, стоят длинные деревянные столы, в беспорядке разбросана оловянная посуда и кувшины... Молодые воины упражняются с кистенями и арбалетами. Короткий вопрос с нашей стороны, за которым следует долгий ответ интригующего хвастуна.
Старый город Пюи готовится к ренессансному фестивалю. Участвуют все жители. Нам встречаются медведи — настоящие и ряженые, маги, зажиточные горожане, галантные дамы и распутницы. Жандармы регулируют движение, освобождая путь людям в доспехах. Впереди несколько дней фейерверков и пиршеств. Это праздник «Короля птицы», на котором выберут лучшего стрелка города. Нужно подстрелить «папегая» — так на старофранцузском называли попугая.
Целую неделю бродячие артисты состязаются и пируют. Даже мэр надевает карнавальный костюм! Рискуя разочаровать нашего собеседника, мы признаемся в своем скромном статусе случайных бродяг... Будучи человеком широкой души, он предлагает присмотреть за Ноэ и рюкзаками, а также угостить ослицу старым хлебом, пока мы перекусим. Заодно он подносит нам по стакану гипокраса — горячего вина с корицей и пряностями. «Подается зимой, часто на десерт». Ваше здоровье...
Так каждый год город развлекается, возвращаясь в прошлое. Прекрасный жест в дань уважения к Истории. На каждом бастионе возвышаются картонные зубцы, стоят солдаты в доспехах. На каждом углу вырастают импровизированные подъемные мосты, угрожающе целятся пластиковые пушки под бдительным оком алебардщиков, таких же «непреклонных», как городские колокольни. Люди радуются этой бутафории, забывают о заботах и поднимают бокалы по любому поводу... Когда-то праздник «Короля птицы» придумали, чтобы отвадить молодежь от слишком частого посещения таверн. Пока они поднимали арбалет, реже приходилось «закладывать за воротник». Сегодня все с точностью до наоборот. Едва выпустив стрелу в искусственную птицу, все устремляются к стойке за кружкой холодного пива. Перед нами предстает уютный, картонный Ренессанс, далекий от напряжения и жестокости былых времен. А ведь в старину ни одна ярмарка не обходилась без поножовщины.
Постоялые дворы, религиозный пыл и паломничество в Компостелу
На постоялом дворе стакан гостя полагалось наполнять до краев. Садясь за стол, под крышку втыкали складень — длинный острый нож из Лайоля, чтобы его было легко выхватить. Нужно было быть готовым вонзить его в ребра соседу, если спор станет слишком жарким. И тем не менее, эти вооруженные выпивохи принадлежали к братству кающихся грешников! Они носили кресты и по любому поводу падали на колени. Когда святой Франциск Режис, покровитель кружевниц, взялся за их евангелизацию, ему часто приходилось исполнять свой святой долг под градом ударов. В том же духе, будучи внимательным наблюдателем, прекрасный овернский рассказчик Анри Пурра мастерски владел пером. Следующий его анекдот перекликается с историей Люцифугуса Мерклена о рогоносце и дырявой водосточной трубе: «Рассказывают об одном крестьянине, который в воскресное утро засел в кустах с ружьем в руках. Он поджидает соседа, с которым у него давние счеты. Однако время идет. И вдруг, услышав три удара колокола на деревенской колокольне, он взрывается: "Ах, свинья! Из-за него я опоздаю на мессу!"»
Люди былых времен, жившие за этими суровыми и очаровательными стенами, обладали обостренным чувством божественного и невероятной пунктуальностью. Крестьяне и простолюдины словно сошли со старинных гравюр, на которых еще не высохли чернила. Когда колокол бьет полдень, мы находим таверну «описанной» эпохи, осторожно заглядывая под стол — не спрятаны ли там рапира или кинжал. Вот что мы услышали в «Душе поэтов», кафе, где мы нашли убежище: «Знаешь, мы на земле только и делаем, что совершаем глупости, а что еще остается?» И чуть позже: «Этот город — безумная смесь священников, затворников-буржуа, перебравшихся сюда крестьян и городских сумасшедших».
Веле — это подлинное королевство баронов-разбойников и проходящих паломников, набожных старушек, склонившихся над своими кружевными подушками, и суровых старцев, возвращающихся с ярмарки с песнями и криками, занимая всю дорогу. Это край мелкой зеленой чечевицы и украшений с гранатами, юродивых из оврагов и горного великолепия. Выпив стакан глинтвейна вприкуску с тунцом под имбирем и молодым перцем, шафрановым рисом и тушеным кроликом, мы отправляемся на осмотр романского собора — там покоятся епископ Ле Бретон и Черная мадонна, гордость города. Лабиринты и выдающееся сооружение. На одном из барельефов изображен осел, скачущий, словно кролик. Вокруг нас люди молчаливо и истово молятся. Стоит ли напоминать о византийском, восточном духе собора? Или о том, что наряду с Парижем, Арлем и Везле, этот собор является отправной точкой паломничества в Сантьяго-де-Компостела — шестьсот километров до Ронсеваля и семьсот пятьдесят от испанской границы до самого Сантьяго? Чуть поодаль мистер и миссис Турист (она — в бермудах и с посохом паломника, он — в фиолетовом спортивном костюме и с фотоаппаратом) суетятся у подножия церкви Сен-Мишель-д’Эгий. Фотоаппарат установлен на штатив. Господин нажимает на кнопку автоспуска и с энтузиазмом бросается к своей половине, которая, к слову, занимает немало места в кадре. Операция с таймером повторяется трижды. А на заднем плане, если смотреть снизу вверх, неизменно возвышается часовня Сен-Мишель.
Верхний город и искусство кружевниц
На вершине этой вулканической и туристической скалы некий нищий, тоже облаченный в фиолетовый спортивный костюм (неужели религиозный магнетизм заставляет людей облачаться в кардинальские цвета?), требует свою долю пирога. По нашим оценкам, подъем составляет несколько сотен ступеней.
Попрошайничество сродни альпинизму: храбрец заслуживает своей милостыни.
В Верхнем городе кружевницы уже на своих местах, методично рассаженные по извилистым живописным улочкам. Вместе со знаменитой зеленой чечевицей они — еще одна, слегка старомодная гордость Пюи. Почти как защищенное наименование места происхождения. Чаще всего их можно увидеть на открытках, иногда — на порогах лавок, где они заканчивают плести салфетку, которая пополнит стопку, похожую на гору блинчиков. Ритуальная вывеска над головами кружевниц словно принуждает потянуться за кошельком: «Здесь нет импортных кружев». Даже если бы кружево было привозным или машинной вязки, всегда можно сделать вид, что это не так. Старинные аутентичные лавочки закрылись навсегда. Несмотря на свои архитектурные достоинства, переулки и добротные стены цвета охры или розы, город, ведущий в Испанию, так и не может до конца раскрыть свою истинную суть.
Религиозный и дождливый город, где смешались набожность и тайна, святость и колдовство. Вера и туризм, что, впрочем, ничуть не противоречит друг другу. Улицы и исторические фасады сохраняют свежесть, которой могла бы позавидовать Опера Бастилии. Тем не менее, местные жители зачем-то щедро наслаивают штукатурку и лепнину. Осторожнее с декорациями. Этот город, который верит в чудеса (или думает, что верит), неужели это лава вулканических плато сделала из него эдакие Помпеи?
Мрачные легенды и кладбищенские байки
Улица Анри-Пурра спускается к кладбищу. Слева от нас — Старый город с его туристическо-религиозными безделушками: снежными шарами и Черными мадоннами, свечами и плакатами святых покровителей. Справа, чуть выше — кладбище и праведники, которых Всевышний призвал к себе. Достаточно перешагнуть через узкий переулок, чтобы перейти от культа (и его пожертвований) к вечности. Лучше любого указателя. Посреди кладбища молодая студентка сыплет загробными байками. Она просвещает внимательных и ошеломленных туристов, что кающиеся грешники из Сога приходят в Пюи в Страстную пятницу. Там они оккупируют рестораны, чтобы наесться специально приготовленными для них лягушачьими лапками. При чем тут купели для крещения? Туристы перешептываются, но экскурсовод призывает к порядку... Когда она декламирует «Цыган и больная лейкемией», кажется, что это новая басня Лафонтена. Все прибавляют шаг и обращаются в слух... С гордо поднятой головой, бледным и серьезным лицом, гид берет паузу, прежде чем вдохнуть жизнь в свой рассказ. Группа смыкается вокруг нее. Тсс, начинается...
Несколько десятилетий назад один цыган влюбился в девушку из Пюи. По злой иронии судьбы он узнает, что его возлюбленная больна лейкемией. Но наш герой не сдается. Он знает, что любовь сродни магии, и хранит доставшийся от бабушки гримуар — бледную копию «Великого Альберта» — позволяющий воскрешать мертвых. Заклинание действует только в дни солнцестояния и в грозовые ночи, уточняет гид. Девушка слабеет, ее вены с каждым днем синеют все сильнее. Она становится прозрачной, как саван, и готовится к переходу в мир иной... Тем временем наш добрый цыган использует отведенное время, чтобы освежить в памяти магические формулы и пассы. Увы, возлюбленная испускает дух! Цыган идет за гробом, запоминает склеп, где упокоится покойная, и набирается терпения. В ночь, предписанную магической книгой (гроза, солнцестояние и прочие атрибуты в наличии), он возвращается на кладбище, взламывает дверь часовни и спускается в склеп, где стоят четыре гроба. Подсвечивая себе фонарем, он находит тот, что считает ложем своей возлюбленной. В тишине склепа он взламывает деревянную крышку — гид издает жуткий скрип. В тот момент, когда он просовывает руку в гроб, перед ним предстает разлагающийся, хохочущий труп...
В ужасе он отпускает крышку. Огромная тяжесть обрушивается на его руку, попутно ломая покойнику несколько ребер. И вот наш цыган стоит с рукой, намертво зажатой в грудной клетке той, чьим сердцем он так жаждал завладеть. Фонарь падает. Охваченный животным ужасом и ослепший во тьме, трус никак не может вызволить руку из макабрической ловушки. И тут до него доходит... Костлявая старуха с косой уже толкает его в бок. Он бьется, кричит во всю глотку, проклиная в один миг и свою бабку, и саму любовь... Гид делает паузу... Убедившись, что эффект достигнут, она продолжает уже доверительным тоном.
Утром могильщик, увидев открытую дверь склепа, обнаружил цыгана на полу. Почти бездыханного... Тут уж надо признать, гид одержала полную победу. Группа потрясена. Рассказчица переводит дух и мрачно, с расстановкой, заявляет, что этот несчастный вот уже тридцать лет бормочет бессвязный бред в психиатрической лечебнице, куда его упекли. Поговаривают даже, что в туманные ночи на кладбище...
Скептически настроенные туристы без лишней скупости достают кошельки и деньги. С облегчением или легкой тревогой каждый отстегивает плату, спешит убраться подальше от зловещей часовни и в молчании покидает кладбище, бросив последний взгляд на проклятый склеп. Анри Пурра был бы польщен, узнав, что его именем названа аллея рядом с кладбищем, и что там травят жуткие байки, словно сошедшие со страниц его собственных сказок. Туристы растворяются в воздухе, как по волшебству. Ни прохожих, ни местных жителей — ни души. Кстати, а как называют жителей Ле-Пюи? Пюисатьеры?
Скала Корнель и самобытность города
Покидая город и самое богатое архиепископство Франции (в чем нас клятвенно заверили), можно увидеть скалу Корнель, которая словно бросает вызов скале Эгий. Здесь снова историческое лицемерие облюбовало горную вершину. На самом верху воздвигли массивную статую Девы Марии с младенцем, отлитую из бронзы более чем двухсот пушек, захваченных в Севастополе. Вся эта композиция в духе Сен-Сюльпис напоминает о том, что войны (имперские или нет) отлично служат для привлечения паломников. Статуя высока, как маяк, вот только это не маяк, да и красоты в ней поменьше. Увидев свой первый каменный дом, покойный клоун Ашиль Заватта воскликнул: «Хорошая хижина, вот только колес не хватает!» Примерно такое же впечатление производит на меня Ле-Пюи-ан-Веле. Прилежный и благочестивый, крепкий и основательный. Правильный. Словно большой дом нотариуса, где — что для нотариусов большая редкость — вам предлагают стаканчик горячего вина. Эрик Пуандрон. Отрывок из книги «Прекрасные звезды. Со Стивенсоном в Севеннах», серия «Гулливер» под редакцией Мишеля Ле Бри, изд-во Flammarion.